ВСТУПЛЕНИЕ

В. Водорацкий

Прошу прощения у дражайшего читателя заранее, так как потом поздно будет, и вот почему: тойпройтар, на котором мне приходится работать, уродливый и старый, стыдливо лишен фирменного названия, черные потроха его страшны и усажены пылью; все, что на нем печатано когда-либо — вздорные тексты приказов. Очень не хочется жаловаться на то еще, что мне грозит постоянная опасность со стороны возможных нарушителей моего ночного уединения: не удивлюсь, если ворвутся грабители и, не обращая внимания на мои выстрелы, растерзают стрелка, вложив в этот отвратительный акт отчаяние и боязнь страшного суда. Пометавшись в поисках места сокрытия тела, они устанут, неожиданно успокоятся  настолько, что сядут за мой стол, выпьют чайку, стараясь не смотреть на содеянное критически, и, скорее всего, ужаснутся, прочитав пророческое описание своего преступления  настолько, что, захватив только деньги, убегут и станут известными проповедниками Билли и Джо.

Плохое влияние пишущей машинки  это полбеды; куда опаснее то, как я начал извиняться перед так называемым дражайшим читателем, ведь написанное может попасть в руки человека властного и весьма практического, а такой не простит прошу прощения и неправильно поймет. Я совсем не ему адресовал эти два сакраментальных шипения, по мне так пусть он хоть читать и писать разучится и станет записывать свой бред на мерзкий новый диктофон, охотящийся не столько за буквой и духом, сколько за визгом неудобного кресла и хриплым идиотским смехом писателя. А слуга потом, морщась и шепча анафему, перепечатает. Дети дражайшего в его отсутствие вскроют диктофон перочинным ножом, затем соберут, предварительно вложив между красной и зеленой штучками немного свинины, достаточной для того, чтобы читателя, через неделю с небольшим вновь поддавшегося графомании для написания романа о том, как он прогуливался с принцем Н. вдоль железнодорожного полотна, вывернуло прямо на перчатку принца, со смехом указывающего на переодетых егерями и грибниками телохранителей, перебегающих от дерева к дереву с замаскированными под букетики багульника револьверами.

Само сочетание дражайший читатель и манера начинать повествование с него являются замаскированным под букетик багульника оскорблением, и получи я письмо, содержащее эти два флажка, я не стал бы читать дальше, даже если бы знал, что ниже последует поздравление с Валентиновым днем или предупреждение об опасности. Эта глупая и пошлая традиция начинать книгу с подобной гадости  восходит к юности человечества, когда пугливые охотники до медвежьего мяса перед умерщвлением зверя просили у последнего прощения, а добившись своего, унижались перед другом рощ в меховом платье снова, опасаясь возмездия. Так же и в литературе: получив мясо и шерсть доверчивого человека, от скуки раскрывшего найденную на помойке книгу сказок, автор снова называет вышепоименованного дражайшим, а то и благосклонным. Я мог бы еще много об этом говорить, но боюсь потерять самоконтроль и, следовательно, аудиторию, бросив обвинение в человеконенавистничестве таким влиятельным товарищам, как Пушкин, Толстой и Н. В. Гоголь.

Я начал свое детство с рождения, а эту книгу  со слов так как потом потом, так как терпеть не могу начал вроде дражайший. Я хотел этим подчекнуть возможность нравственного вырождения или войны инстинктов внимающего. Последняя, как и всякая война, обновляет. Если некто вознамерится лично воспрепятствовать моей машинописи, прочитав меня, то не сможет, натолкнувшись на инстинкт самосохранения, и непременно нравственно выродится; это и станет его обновлением.

Понадеявшись на благосклонность, я допустил несколько ошибок, но о них дражайший читатель узнает из первой главы поэмы Зубовязка на русском языке, которой было предпослано это вступление.


Содержание


© 1998 Mindless Art Group